Альберто В. Васкес-Фигероа 15 страница  

Альберто В. Васкес-Фигероа 15 страница

Это не был запах человеческого пота, экскрементов или разложившегося трупа животного. Это также не был запах тухлой воды, старого колодца или козла в период течки. Он был не таким резким, менее заметным, но все равно неприятным для обоняния человека, привыкшего к открытому пространству. Запах скопления людей, тысячи разных блюд, готовящихся близко друг от друга, мусорных баков, опрокинутых на тротуар голодными бродячими собаками, и клоак, вонь которых просачивалась наружу через канализационные люки, словно весь город был возведен – и ведь так оно и было – на глубоком море испражнений.

Воздух был густым. Неподвижным и густым в жаркой ночи. Влажным, соленым, неподвижным и густым. Воздух, отдающий серой и свинцом, плохо сгоревшим бензином, тысячи раз пережаренным маслом.

Он стоял, не двигаясь, решая, то ли ему углубиться в спящий город, то ли вернуться и поискать убежища на одной из тех длинных скамей в ожидании дневного света, но тут из здания вокзала появился человек в потрепанной форме и красной фуражке, прошел мимо Гаселя и, спустившись на последнюю ступеньку, обернулся и посмотрел на него.

– Что-то случилось? – поинтересовался он и в ответ на молчаливый отрицательный ответ понимающе кивнул головой. – Ясно… – сказал он. – Ты впервые попал в город… Тебе есть где переночевать?

– Нет.

– Я знаю одно место недалеко от дома… Может быть, тебя примут. – Заметив, что Гасель замер в нерешительности, сделал широкий жест, приглашая его последовать за ним. – Идем! – сказал он. – Не бойся… Я не собираюсь тебя обокрасть.

Гаселю понравилось лицо человека – усталое, изборожденное морщинами от тяжелой жизни, почти бескровное из-за многочасовой работы по ночам, с красными, воспаленными глазами и блеклыми усами, грязными от никотина.

– Идем… – настаивал он. – Я знаю, что значит чувствовать себя одиноким в таком городе, как этот. Я приехал сюда пятнадцать лет назад. У меня было еще меньше багажа, чем у тебя, и сыр под мышкой… – Он засмеялся над самим собой. – А вот теперь погляди-ка… У меня есть даже форма, фуражка и свисток…

Гасель спустился к нему, и они пересекли площадь в направлении широкого проспекта, открывавшегося с другой стороны, по которому время от времени проезжал какой-нибудь одинокий автомобиль.

Почти посередине площади человек повернулся и внимательно посмотрел на него.



– Ты действительно туарег? – поинтересовался он.

– Да.

– Это правда, что ты не показываешь лицо никому, кроме семьи и близких?

– Да.

– Тогда здесь у тебя возникнут проблемы… – заключил он. – Полиция не допустит, чтобы ты ходил с закрытым лицом… Им нравится держать нас под контролем… Каждый с удостоверением личности, фотографией и отпечатками пальцев. – Он сделал паузу. – Сдается мне, что у тебя никогда не было удостоверения личности… Или было?

– А что такое удостоверение личности?

– Вот видишь? – Они возобновили движение. Мужчина шел не спеша, словно не особенно был заинтересован в том, чтобы добраться до дома, и ему нравились ночная прогулка и беседа.

– Ты счастливчик… – продолжил он. – Счастливчик, если смог прожить без него все это время. Но скажи, какого черта ты забыл в городе?

– Ты знаком с министром?

– Министром? Каким министром?

– Али Мадани.

– Нет! – быстро ответил тот. – К счастью для меня, я не знаком с Али Мадани… И надеюсь, что никогда с ним не познакомлюсь.

– Знаешь, где я его могу найти?

– Полагаю, в министерстве.

– А где находится министерство?

– Вниз по этому проспекту, все время прямо. Когда дойдешь до набережной, справа. Серое здание с белыми навесами. – Он улыбнулся. – Но советую тебе не подходить к нему близко. Говорят, по ночам слышны крики заключенных, которых пытают в подвалах. Хотя кое-кто уверяет, что это стенают души тех, кого убили там, внизу. На рассвете трупы вытаскивают через заднюю дверь в крытый фургон.

– Почему их убивают?

– Политика… – сказал он с отвращением. – В этом проклятом городе все оправдывает политика. Особенно с тех пор, как Абдуль эль-Кериб разгуливает на свободе. Что-то будет! – воскликнул он и махнул рукой в сторону боковой улицы, куда и направился, пересекая проезжую часть. – Идем! – сказал он. – Нам сюда.

Однако Гасель отрицательно мотнул головой и показал в ту сторону, куда уходил проспект.

– Нет… – сказал он. – Я пойду в министерство.

– В министерство? – удивился мужчина. – В такое время? Зачем?

– Мне надо видеть министра.

– Но ведь он там не живет. Только работает. Днем.

– Я его подожду.

– А поспать?

Железнодорожник хотел было что-то сказать, но тут он внимательно оглядел Гаселя, заметил свернутые в длинную трубу ковры, которые тот прижимал к телу, почувствовал решимость в глубине темных глаз – там, в щели между покрывалом и тюрбаном, – и вдруг ему стало не по себе, хотя он не знал, чем именно это объяснить.

– Уже поздно! – неожиданно объявил он, чувствуя, как его охватывает внезапная тревога. – Уже поздно, а мне завтра на работу.

Он поспешно пересек улицу, рискуя попасть под колеса тяжелого мусоровоза, и растворился в темноте улочки. Несколько раз мужчина оглянулся, чтобы убедиться в том, что туарег не идет за ним следом.

А тот даже глазом не повел в его сторону. Подождал, пока мусоровоз со своим смрадным грузом исчезнет из виду, и пошел дальше по широкому, скудно освещенному проспекту: высокая фигура в развевающихся на ветру одеждах, нелепая и анахроническая на фоне городского пейзажа – тяжелых зданий, темных окон, запертых подъездов. Абсолютный хозяин спящего города, на который претендовал еще только бродячий пес.

Позже проехала желтая машина, а потом его окликнула какая-то женщина, стоявшая у дверей подъезда.

Он почтительно приблизился, и его смутили ее декольте и юбка с разрезом, из которого выглядывала нога. Впрочем, она сама смутилась еще больше, как только хорошенько его разглядела в свете уличного фонаря.

– Чего ты хочешь? – спросил он с некоторой робостью.

– Нет, ничего… – извинилась проститутка. – Я обозналась. Доброй ночи!

– Доброй ночи!

Он продолжил свой путь, и двумя улицами ниже его внимание привлек глухой шум, усиливающийся по мере его продвижения: это был монотонный и несмолкающий гул, который ему не удавалось распознать, но который напоминал удары гигантского камня об утрамбованную землю.

Он пересек широкий бульвар, которым, похоже, заканчивался город, и, когда зашел за линию высоких фонарей на самой границе песка, смог разглядеть в их свете широкий пляж, в глубине которого яростно разбивались огромные волны, вздымающие к ночному нему белые гребни пены.

Он застыл в изумлении. Из черноты неожиданно рождалась чудовищная масса воды – он даже представить себе не мог, что такая существует на свете. У нее завивался гребень, она поднималась все выше и обрушивалась на землю с глухим грохотом, а затем с шипением отступала, чтобы возобновить атаку со свежими силами.

Море!

Он понял, что это и было чудо – море, о котором столько рассказывал Суилем и о котором почтительно отзывались самые отважные путешественники, которым доводилось ночевать у него в хайме, и, когда одна длинная, самая дерзкая, волна стремительно бросилась по песку вперед, чуть было не замочив его сандалии и лизнув край гандуры, на него навалился такой страх, что он даже не сумел отпрыгнуть назад, чтобы спастись бегством.

Море, из которого когда-то появились на свет его предки гараманты, море, которое омывало сенегальские берега и в которое приходила умирать великая река, служившая границей пустыни на юге. Морем заканчивались пески и весь известный мир, дальше, за ним, обитали только французы.

Море, которое он и не мечтал когда-нибудь увидеть, такое далекое для него, словно самая дальняя звезда крайней Галактики, непреодолимая граница, поставленная самим Создателем перед «Детьми Ветра», которые века бродят по всем землям и всем песчаникам.

Он достиг конца своего пути, и знал это. Море являлось краем Вселенной, а шум его ярости – голосом Аллаха, который взывал к нему, предупреждая, что Гасель переоценил свои силы и зашел дальше, чем он дозволял имохагам пустыни. Приближается момент, когда ему придется отвечать за свою неслыханную дерзость.

«Ты умрешь вдали от своего мира», – предсказывала старая Кальсум, и он не мог представить себе что-то более чуждое своему миру, чем ревущая стена белой пены, яростно вздымающаяся у него перед глазами, за которой ему удавалось разглядеть только глубокую ночь.

Гасель опустился на сухой песок, в недосягаемости для прибоя, и сидел там неподвижно, погрузившись в воспоминания и мысли о жене, детях и своем утраченном рае, потеряв счет времени, в ожидании рассвета, неясного светло-зеленого сияния, которое начало разливаться по небу, давая зрителю возможность восхититься безмерностью открывшейся перед ним водной глади.

Если он думал, что теперь, после снега, города и волн, его уже ничем не удивишь, то зрелище, развернувшееся перед его глазами на рассвете, развеяло это заблуждение, поскольку цвет вздыбленного и ощетинившегося моря – свинцово-серый, с металлическим отливом – обладал свойством завораживать, погрузив его в глубокий транс. Туарег сидел неподвижно, застыв словно изваяние.

Затем первый луч солнца обратил серый цвет в сияющий голубой и мутно-зеленый, и тогда белизна пены стала еще белее, контрастируя с пугающей чернотой грозовой тучи, приближавшейся с запада. Это был взрыв форм и света – он в жизни не смог бы себе такого представить, как бы ни пытался. Гасель так бы и просидел там, не шелохнувшись, много часов, если бы настойчивый гул машин за спиной не заставил его очнуться.

Город просыпался.

Ночной город – высокие стены с закрытыми окнами и размытыми темными пятнами растительности – с наступлением дня исчез, потонув в буйстве красок. Ярче всех сиял красный цвет автобусов – на фоне белых фасадов, желтых такси, зелени густых крон деревьев и анархической мешанины кричащих вывесок, которые тысячами покрывали стены.

И люди.

Казалось, в это утро у всех жителей Земли была назначена встреча на широкой набережной: они входили и выходили из высоких зданий, налетали друг на друга и уклонялись от столкновения, двигались кто туда, кто сюда в своего рода нелепом танце, а иногда замирали на краю тротуара – и дружно устремлялись на широкую мостовую. Автобусы, такси и сотни машин разных форм резко тормозили, словно остановленные невидимой властной дланью.

Понаблюдав за происходящим какое-то время, Гасель пришел к выводу, что сия длань принадлежала толстому краснолицему человеку. Тот суетился, беспрестанно поднимая и опуская руки, словно в припадке безумия, дул в длинный свисток с такой настойчивостью и яростью, что пешеходы застывали на месте, будто эти трели срывались с губ самого Всевышнего.

Без сомнения, это был важный человек, несмотря на его раскрасневшееся лицо и пятна пота на форме, поскольку по его взмаху останавливались даже самые тяжелые грузовики, которые осмеливались возобновить движение, только когда он снова давал разрешение.

И как раз за его стеной громоздилось высокое, массивное и тяжеловесное серое здание с белыми навесами, толстой решетчатой оградой и небольшим садиком с хилыми деревцами, про него-то Гаселю и говорил железнодорожник.

Здесь жил или, по крайней мере, работал министр внутренних дел Али Мадани, человек, захвативший его жену и детей.

Гасель обдумал свой план, собрал вещи, с решительным видом пересек улицу и подошел к краснолицему толстяку, который воззрился на него с удивлением, не переставая размахивать руками и свистеть.

Гасель остановился прямо перед ним.

– Здесь живет министр Мадани? – спросил он серьезным, глубоким голосом, который поразил полицейского в той же степени, как и его необычный вид, одежда и лицо, закутанное до самых глаз покрывалом.

– Что ты сказал?

– Здесь ли живет или работает министр Мадани?..

– Да. У него здесь кабинет, и через пять минут, ровно в восемь, он приедет. А теперь ступай!

Гасель молча кивнул, снова пересек улицу, провожаемый озадаченным взглядом полицейского, который на какое-то мгновение сбился со своего рабочего ритма, и замер в ожидании на краю пляжа.

Ровно через пять минут послышался вой сирены, появились мотоциклисты, за которыми следовал длинный, тяжелый черный автомобиль. Всякое движение на проспекте тут же было прервано, чтобы дать процессии дорогу, и она торжественно въехала в небольшой садик около серого здания.

Гасель сумел издали рассмотреть высокий силуэт элегантного надменного человека, который вышел из машины, сопровождаемый церемонными поклонами привратников и служащих, и не спеша поднялся по пяти мраморным ступенькам широкого входа, по бокам которого несли охрану солдаты, вооруженные автоматами.

Как только Мадани исчез, Гасель вновь пересек улицу. Полицейский, не перестававший на него поглядывать, начал заметно нервничать.

– Это был министр? – осведомился Гасель.

– Да. Это был он… Я же тебе сказал, чтобы ты ушел! Оставь меня в покое!

– Нет! – Тон туарега был сухим, решительным и угрожающим. – Я хочу, чтобы ты передал ему от моего имени: если послезавтра он не освободит мою семью и она не будет стоять на этом самом месте, где ты стоишь, я убью президента.

Толстяк оторопело уставился на него. Он на несколько секунд лишился дара речи и наконец ошеломленно повторил:

– Что ты сказал? Что ты убьешь президента?

– Именно, – кивнул Гасель и показал пальцем на здание. – Так и передай! Я, Гасель Сайях, освободивший Абдуля эль-Кебира и убивший восемнадцать солдат, убью президента, если мне не вернут мою семью. Не забудь! Послезавтра!

Он повернулся вполоборота и зашагал прочь, прокладывая себе дорогу между автобусами и грузовиками. Те не двигались и вовсю сигналили, потому что регулировщик словно превратился в соляной столб, уставившись взглядом мертвой коровы в одну точку – туда, где рослый бедуин исчез из поля зрения, растворившись в толпе.

В течение следующих десяти минут полицейский пытался совладать со своими нервами и кое-как восстановить процесс движения, убеждая себя самого, что происшествие не имело смысла и что это была глупая шутка или наваждение, вызванное перенапряжением в работе.

Однако в уверенности, с которой говорил этот сумасшедший, было что-то, лишавшее покоя. Волнение вызывало также то обстоятельство, что туарег упомянул Абдуля эль-Кебира и его освобождение, а ведь всем уже известно, что экс-президенту удалось бежать и он находится в Париже, откуда постоянно посылает обращения с целью вновь собрать своих сторонников.

Спустя полчаса, будучи не в силах сосредоточиться на работе и сознавая, что он, того и гляди, устроит затор или серьезную аварию, полицейский покинул свой пост, пересек бульвар и маленький садик министерства и вошел, чуть ли не дрожа, в широкую приемную с высокими колоннами из белого мрамора.

– Я хочу поговорить с начальником безопасности, – обратился он к первому встречному служащему.

Спустя пятнадцать минут на него внимательно смотрел сам министр Али Мадани – с озабоченным видом и комично нахмуренной переносицей, – восседавший по другую сторону великолепного стола из красного дерева, покрытого лаком.

– Высокий, худой, лицо спрятано за покрывалом? – повторил тот, желая убедиться, что посетитель не ошибся. – Вы уверены?

– Совершенно, ваше превосходительство… Настоящий туарег, каких увидишь разве что на открытках. Несколько лет назад их можно было часто встретить в Старом городе и на базаре, но с тех пор, как им запретили носить покрывало, их что-то больше не видно…

– Это он, вне всякого сомнения… – проговорил министр, зажигая длинную турецкую сигарету, вставленную в мундштук. Казалось, он был поглощен своими мыслями. – Повторите-ка мне как можно точнее, что он сказал, – затем попросил он.

– Что если послезавтра ему не вернут его семью, оставив ее здесь, на углу, он убьет президента…

– Он сошел с ума…

– Именно это я себе и сказал, ваше превосходительство… Но иногда сумасшедшие становятся опасными…

Али Мадани повернулся к полковнику Турки, который состоял в должности генерального директора госбезопасности и которого он мог с полным основанием считать своей правой рукой, и обменялся с ним недоуменными взглядами.

– Какого черта, почему он говорит о семье? – спросил он. – Насколько мне известно, мы ее и пальцем не трогали.

– Может, это какой-то другой человек…

– Брось, Турки! На свете не так-то много туарегов, которые могут что-то знать об Абдуле эль-Кебире и смерти солдат. Это наверняка он. – Министр повернулся к постовому и взмахом руки попросил его удалиться. – Вы можете идти… – сказал он. – Но никому об этом ни слова.

– Будьте спокойны, ваше превосходительство! – нервно ответил тот. – В том, что касается служебных секретов, я могила.

– Тем лучше для вас, – сухо прозвучало в ответ. – Если вы сдержите обещание, я предложу продвинуть вас по службе. В противном случае я займусь вами лично. Понятно?

– Конечно, ваше превосходительство. Конечно.

Как только он покинул кабинет, министр Мадани встал, подошел к широкому окну и, раздвинув жалюзи, остановился и долго смотрел на море, на которое вдали надвигалась туча, завораживая взгляд игрой света и тени.

– Значит, он добрался сюда… – сказал он вслух, чтобы его слышал полковник, но на самом деле разговаривая сам с собой. – Этому проклятому туарегу мало той кучи проблем, которые он нам доставил, – нет, он дерзнул явиться прямо к нашему порогу и бросить вызов… Неслыханно! Нелепо и неслыханно!

– Хотелось бы мне с ним познакомиться…

– Черт! И мне, – убежденно воскликнул Министр. – Таких смельчаков нечасто встретишь… – Он раздавил сигарету об оконное стекло. – Но какого дьявола ему надо? – неожиданно угрюмо спросил он. – Что это за история с его семьей?

– Не имею ни малейшего представления, ваше п ревосходительство.

– Свяжись с Эль-Акабом, – приказал министр. – Выясни, что случилось с семьей этого безумца. Проклятие! – пробормотал он, выбросив окурок за окно и проследив за ним взглядом: тот упал на его же автомобиль, припаркованный в углу сада. – Как будто мало Абдуля! – Он взглянул на подчиненного в упор: – Чем это только занимаются твои люди в Париже?

– Они ничего не могут поделать, ваше превосходительство, – оправдывался полковник. – Французы стерегут его как зеницу ока. Мы даже не смогли выяснить, где они его прячут.

Министр снова вернулся к столу и, взяв пачку документов, гневно потряс ею перед носом полковника.

– А ты взгляни на это! – сказал он. – Донесения о генералах-дезертирах, о людях, которые переходят границу, чтобы присоединиться к Абдулю, о тайных собраниях во внутренних гарнизонах! Мне не хватало только сумасшедшего туарега, вздумавшего охотиться за президентом… Разыщи его! – приказал он. – Описание тебе уже известно: высокий тип, одетый как привидение, на лице – покрывало, которое оставляет на виду одни глаза. Не думаю, что таких в городе много.

Он нашел то, что искал, в заброшенном храме руми – одной их тех занятных церквей, которые французы понастроили по всей стране, хотя знали, что им не удастся обратить в христианство ни одного мусульманина.

Ее возвели в таком районе, который должен был стать элегантным пригородом столицы, элитной зоной на самой границе пляжа и высоких утесов, и во время революции она пострадала одной из первых: заполыхав темной ночью, горела до рассвета, и ни местные жители, ни пожарные не отважились броситься на тушение пожара, зная, что в гуще расположенного по соседству леса притаились снайперы националистов, готовые при свете огня подстрелить любого, кто вздумает совершить подобное безрассудство.

Поэтому со временем от нее остался лишь почерневший пыльный скелет – прибежище крыс и ящериц. Даже бродяги суеверно обходили его стороной после весьма таинственной смерти одного из них в ту ночь, когда исполнилась десятая годовщина с момента ее разрушения.

Центральный неф давно лишился крыши, и влажный ветер с моря превратил его в неуютное место, но в глубине, позади того, что в свое время было главным алтарем, открывалась дверь, которая вела в небольшие закрытые помещения. В двух из них еще сохранились почти целиком оконные стекла.

Это было безлюдное и тихое место – именно то, что было нужно Гаселю после самых бурных дней его существования. От городской сутолоки голова у него пошла кругом. Толпа, уличное движение и шум вывели его из равновесия: похоже, окружающий мир все делал для того, чтобы у тех, кто, подобно туарегам, привык к покою и тишине, лопнули барабанные перепонки.

Окончательно выбившись из сил, он расстелил в углу одеяло и заснул в обнимку со своим оружием. Ему снились жуткие кошмары: поезда, автобусы, вопящие толпы, казалось, горели желанием наброситься на него, подмять под себя и превратить в бесформенную кровавую массу.

Гаселя разбудил рассвет. Он дрожал от холода и при этом обливался потом из-за сновидений, и вначале почувствовал, что ему не хватает воздуха, словно какая-то гигантская рука во что бы то ни стало хочет задушить его, потому что впервые за свою уже долгую жизнь он провел ночь под цементным сводом и в четырех стенах.

Туарег выглянул наружу. В ста метрах плескалось море, голубое и спокойное, не имеющее ничего общего со вчерашним пенистым разъяренным чудовищем. Яркое, горячее солнце рассыпало по его поверхности серебристые блики.

Осторожно, почти благоговейно он развернул пакет, в котором лежали покупки, сделанные им в лавках Старого города, и разложил все на одеяле. Пристроил в оконном проеме маленькое зеркальце и побрился всухую, как проделывал это с тех пор, как себя помнил, с помощью остро наточенного кинжала. Затем взял ножницы и стал стричь курчавые и жесткие черные волосы. В результате он почти не узнал себя, когда снова долго рассматривал свое отражение в зеркале. Наконец, пошел к морю и как следует помылся с помощью душистого кусочка мыла. Его удивили горький вкус воды, соль, которую она оставляла на коже, и то, как мало пены получилось во время купания.

Вернувшись в убежище, он облачился в тесные голубые брюки и белую рубашку и почувствовал, что выглядит нелепо.

С сожалением посмотрел на свои гандуры, тюрбан и покрывало и чуть было не переоделся в них снова, но понял, что ему не следует этого делать, потому что ясно осознавал, что даже в Старом городе он привлек бы к себе внимание своей повседневной одеждой.

Он угрожал самому могущественному человеку в стране, и сейчас полиция и армия наверняка рыщут в поисках туарега, закутанного в лисам, который позволяет увидеть только глаза. Поэтому следовало воспользоваться преимуществом, которое ему давало то обстоятельство, что никто не знает – даже приблизительно, – как он на самом деле выглядит. Гасель был уверен, что в новом, только что приобретенном обличье его не смогла бы узнать даже Лейла.

Мысль о том, что посторонние могут видеть его лицо, была ему отвратительна. Он испытывал такой стыд, словно ему предстояло выйти на улицу голым и в таком виде разгуливать среди людей, потому что однажды, много лет назад, когда он перестал быть ребенком, мать сшила ему его первую гандуру, а позже, когда он стал мужчиной и воином, именно лисам дал ясно понять окружающим, что он окончательно стал человеком, достойным уважения. Снять с него эти две вещи было равносильно тому, что вернуть его в детство, в ту пору, когда он мог выставлять свой срам на всеобщее обозрение и никого это не смущало.

Он походил по помещению, а затем вышел в широкий неф без крыши, стараясь во время продолжительной прогулки привыкнуть к новой одежде. Однако в брюках ему было тесно, да еще и неудобно сидеть на корточках – в том положении, в котором он привык сидеть часами, – а рубашка натирала, вызывая жжение и пощипывание, и он не знал, была ли тому виной ткань или морская соль.

В конце концов он вновь все с себя снял и закутался в одеяло, и вот так – свернувшись калачиком и погрузившись в свои мысли, без воды и пищи – провел остаток дня.

Туарег закрыл глаза, как только помещение погрузилось в темноту, и открыл, как только стало светать. Оделся, превозмогая отвращение к новой одежде, и, когда город начал просыпаться, уже стоял напротив здания министерства.

Никто не обратил внимания на его внешний вид и не смотрел на него как на человека, разгуливающего голым, но вскоре он заметил присутствие полицейских, вооруженных автоматами, занявших, по-видимому, стратегические позиции. Толстяк в пропотевшей форме по-прежнему стоял на своем посту, размахивая руками, хотя и бросалось в глаза, что он нервничает больше обычного, украдкой озираясь по сторонам.

«Меня ищет… – сказал себе Гасель. – Но ни за что не узнает в этой одежде…»

Позже, ровно в восемь, с хронометрической точностью, на набережную выехала машина министра с сопровождением, и Гасель проследил взглядом за Али Мадани: тот торопливо взбежал по лестнице и тут же нырнул в здание, на этот раз не останавливаясь, чтобы с кем-либо поздороваться.

Гасель уселся на бульварную скамейку, словно еще один праздный субъект, которых в городе не счесть, надеясь на то, что Лейла с детьми вот-вот появится из этих самых дверей. Однако где-то в самой глубине души противный голос кричал – невзирая на все попытки заставить его замолчать, – что он напрасно теряет время.

В полдень Мадани снова вышел, чтобы уехать в сопровождении своих грохочущих мотоциклов и больше не вернуться. С наступлением вечера, когда уже больше не оставалось сомнений в том, что возвращать семью ему не собираются, Гасель покинул скамейку и направился, куда глаза глядят, сознавая, что, как бы он ни пытался, у него нет возможности отыскать здесь, в неразберихе большого города, тех, кого он любил.

Его угроза президенту не сработала, и он спрашивал себя – и не находил ответа, – зачем им понадобилось удерживать его семью, если Абдуль эль-Кебир все равно на свободе. Значит, речь могла идти только о глупой и трусливой мести, потому что вряд ли они получали удовольствие, причиняя зло беззащитным созданиям, не совершившим ничего плохого.

– Наверно, они мне не поверили, – рассуждал он. – Наверно, они думают, что бедный, невежественный туарег никогда не сможет добраться до президента.

И вероятно, они были правы, потому что в течение этих дней Гасель успел осознать свою ничтожность в сложном мире столицы, где его знания, опыт и решимость ровным счетом ничего не стоили.

Лес зданий, омываемых огромным соленым морем. На углу многих из них были устроены фонтаны, из которых вытекало в день столько пресной воды, сколько один бедуин потреблял за всю свою жизнь. Его возвели на каменистой почве, которая годилась лишь для того, чтобы служить прибежищем для тысяч крыс. Поэтому он и стал таким местом, где самый хитрый, смелый, благородный и умный имохаг благословенного народа Кель-Тальгимус чувствовал себя таким же неспособным к борьбе, как самый жалкий раб акли.

– Вы не могли бы мне подсказать, как пройти к дворцу президента?

Ему пришлось задать этот вопрос пять раз и затем со всем вниманием выслушать столько же ответов, потому что лабиринт улиц, неотличимых друг от друга, представлялся ему непостижимым. Однако, проявив упорство, он уже практически ночью вышел-таки к обширному парку, обнесенному высокой решеткой, которая со всех четырех сторон окружала самое великолепное здание, какое он когда-либо видел.

Почетный караул в красных мундирах и нарядных касках с плюмажем маршировал, автоматически подчиняясь командам, и наконец удалился, оставив на углах вытянувшихся в струнку часовых, которые напоминали скорее статуи, чем людей из плоти и крови.

Гасель внимательно осмотрел огромный парк, и его взгляд привлекла группа тесно растущих стройных пальм, которые возносились над прочими деревьями меньше чем в двухстах метрах от главного входа.

Там, в своей далекой пустыне, Гасель, бывало, днями просиживал на верхушке такой вот пальмы – спал, привязав себя к толстым стеблям листьев, подкарауливая стадо газелей. В любых других обстоятельствах тонкое чутье всегда предупреждало их о присутствии человека.

Он прикинул расстояние от ограды до пальм и сообразил, что, если за ночь ему удастся залезть, не выдав себя, на одну из крон, тогда у него появится много возможностей сразить президента одним выстрелом, когда тот попытается войти во дворец или выйти оттуда.

Понадобится только терпение, ну а терпения туарегу было не занимать.

Когда зазвонил телефон, он уже знал, кто звонит, поскольку это была прямая линия, которой пользовался только Президент.

– Да, господин?

– Генерал Аль-Хумайд, Али… – говоривший старался сохранять спокойствие, однако голос выдавал его волнение, – только что позвонил и попросил меня – «со всем уважением» – как можно скорее назначить выборы, чтобы избежать кровопролития.

– Аль-Хумайд! – Али Мадани почувствовал, что его голос тоже дрогнул, и точно так же безуспешно попытался притвориться спокойным, хотя на душе у него заскребли кошки. – Но ведь Аль-Хумайд всем обязан вам… Он был никому не известным майором, который никогда…

– Я это знаю, Али, знаю! – прервал его нетерпеливый голос. – Зато теперь он – военный губернатор ключевой провинции и командует нашей основной группировкой бронетанковых войск…

– Сместите его!

– Это ускорило бы ход событий… Если он восстанет, провинция пойдет за ним. А восставшая провинция – это как раз то, что нужно французам, чтобы поспешить с признанием какого-нибудь временного правительства. Эти горские племена никогда нас не любили, Али. Тебе это известно лучше, чем мне.

Дата добавления: 2015-10-21; просмотров: 3 | Нарушение авторских прав


9035764741200876.html
9035803866190677.html

9035764741200876.html
9035803866190677.html
    PR.RU™